Сергей Иванович Павлов

АМАЗОНИЯ, ЯРДАНГ ВОСТОЧНЫЙ

Самое приятное время поселковых суток - утро. Когда спортивная разминка веселит твое гибкое и легкое здесь, как у ребенка, тело. Когда колючие струи душа смывают остатки смутной тревоги, навеянной за ночь какими-то неосознанными сновидениями. Когда спокойно завтракаешь, наблюдая сквозь прозрачную стену кафе эволюцию слитка солнечного золота на громоздкой вершине Олимпа. Лавина света постепенно сползает на спины хребтов высокогорной Фарсиды...

Не успел я поднести кофейную чашку к губам - в нарукавном кармане зашелся писком инфразонник и голос пилота предупредил:

- Вадиму Ерофееву - Артур Кубакин. Первый ангар, старт в семь ноль-ноль, борт номер триста тринадцать.

Взглянув на часы, я, обжигаясь, сделал глоток (кофе был превосходный) и помчался в экипировочную первого ангара. Кубакину удалось приучить здешних спецов и ученых ценить его веское слово. Если Кубакин сказал: "Старт в семь ноль-ноль", то пассажир обязан был знать, что в семь ноль-ноль-одна Кубакин запросто мог улететь в столицу без пассажира. Все наши пилоты стремились Кубакину подражать, и мы, которые не пилоты, слишком часто оказывались в зависимости от их предполетного настроения.

Парни из команды шлюзового обеспечения сноровисто втиснули меня в эластично-тугие доспехи высотного костюма - ни вздохнуть, ни охнуть, с отвратительным скрипом застегнули входной шов термостабилизирующего спецкомбинезона ("эскомба" - на местном жаргоне) и рывком затянули металлизированные ремни.

- Диспетчерская - Ерофееву! - рявкнул под потолком зонник внутрипоселковой связи. - Ерофеев, срочно зайдите к главному диспетчеру.

Я уклонился от готового опуститься на мою голову термошлема, сказал в потолок:

- Ерофеев - Можаровскому! Адам, я уже в застегнутом эскомбе, а через три минуты выход в шлюз.

- Чья машина?